Зона 51 - Патрик О`Лири

том, что ты играешь только известные ноты. А между ними – целый мир музыки. И еще один – в паузах. У тебя отличное чувство времени. Отличное чутье, и черт, уж свинг у тебя приличный. Но ты ни черта не знаешь о тональности Н. А это ключ к волшебству. Такой редкий, что я сам о нем узнал только во взрослом возрасте.

– И как, он научился? – спросил я.

– Я тебе потом запишу.

И на следующий день я ехал домой с дюжиной «мотаунских» дорожек, на которых туда-сюда по ладам отплясывал безумный колдун. Если в песнях «Мотауна» и были пульс, сердце и мощь, то их дарили пальцы одного человека: Джеймса Джеймерсона. Это словно раскрыть тайного автора Библии. Там были отличные песни, отличные исполнители и музыканты, но без Джеймса Джеймерсона все это пшик.

– Он изумительный! – восторгался я на следующей встрече с Ллойдом.

– Что верно, то верно.

– Мне никогда и близко не подойти к такому…

– Не подойти. – Он пришлепнул к окошку карточку. И черт меня дери, если она не была похожа на паспорт в другую страну. Волшебная карточка, переверни – увидишь короля или королеву в золотом, со стягом. Заведет ли она меня в Египет? В Южную Америку? Она напоминала татуировки на лицах новозеландских маори, как в «Нэшнл Джиографик». Но вот что я пытаюсь сказать на самом деле: она не была похожа ни на что на свете.

– I, – сказал Ллойд. Потом раскинул карточки веером на своей узкой полке. – I – это итибан [18]. Босс. Примо. Большой Папочка.

Шлеп о стекло.

– J. Меч шакала. Нарезай потоньше.

Шлеп.

– K. Косточка фрукта. В самой сердцевине. Посади – и вырастет.

Шлеп.

– L. Слушай Льва. Грязно стелет, мягко спать.

Одну за другой шлепал он карточки об оргстекло, и я не мог отвернуться.

– М. Маттерхорн. Отвесная и смертельная. Падает прямиком вниз. Но и идет наверх.

– N. Натуральность. Не чувствуешь – не сыграешь.

– О. Басовая нота. Открытый рот. Поешь, пока горло не сорвешь. Пока не поймешь, что ты – чувствуешь. Большая Пустота. Мамины Ворота.

– P. Папа Римский. Петух. Кочет. Сыграешь эту ноту – расправишь плечи и разбудишь весь мир.

– R. Рок-н-Ролл. Радаропоглощение. Резко.

– S. Змея Сонной Страны. Сестра Твисти – бог мне свидетель, она знает слово на «с».

Тут Куп смеялся долго.

Я прочитал всю колоду в рамке его ладони. По сей день не могу вспомнить эти ноты, не представив их посреди его коричнево-розоватой кисти. И он пропел каждую. Каждый значок курсивом – то ли арабский, то ли японский, то ли диснеевский, то ли неземной.

– И Джеймс Джеймерсон все это играл?

– Он мне говорил, что хочет, чтобы его похоронили с этой колодой в гробу.

– Он умер? – спросил я.

– С дуба рухнул? Джеймс Джеймерсон жив для любого, кто знает тональность H!

И это последнее, что я слышал от Ллойда. Я видел, как он исчезает, ускользает обратно в тени – тощий лысый мужичок, который слышал то, что больше никто не может.

Священник рассмеялся и сделал долгий глоток пива. Уинстон Куп прочистил горло.

– Больше вы его не видели?

– Нет. Но никогда не забывал.

– Не сомневаюсь. Я бы хотел поблагодарить вас, святой отец, за такую замечательную историю. Она закрыла много пробелов.

– Что ж, только рад помочь.

– И мне понадобятся эти карточки.

– Не понял?

– Всю колоду, пожалуйста.

– Ллойд не давал мне никакие карточки!

– Слушайте, святой отец. Ваш друг участвовал в чем-то очень, очень опасное. У него был высокий допуск. Он мог поставить под удар важную правительственную операцию.

– Мистер Куп. Это было в 1970 году. Я бы и рад помочь. Но я честно больше ничего не знаю о тех карточках.

– Херня. Думаю, это у нас будет нота Х.

Лицо священника в тесном кабинете, где он сидел, – напротив высокого человека в синем костюме, сменило несколько инкарнаций. Обида, возмущение, неверие, потрясение.

– Сынок, я не помню, когда за все тридцать пять лет, сколько я служу доброй пастве церкви Святой Агаты, со мной в последний раз говорили в таком тоне.

Куп громко и протяжно зевнул.

– Святой отец, мы знаем, что именно Ллойд прятал в хранилище. И знаем, что вы перешли в Святую Агату после встречи с ним. А у вас тут в подвале немаленький лабиринт катакомб. Где вы щекочете своих беленьких. Удивительно, что она вообще выбралась.

Какое-то время священник приходил в себя, потом поднялся и отпер маленькую дарохранительницу в углу кабинета, под репродукцией русской фрески Богоматери. Карточки были завернуты в пурпурный бархатный пояс и стянуты синей резинкой. Куп сложил их в пушистое белое полотенце.

– Ч-ч-что вы сделали с Ллойдом? – спросил священник. Его бифокальные очки выглядели так, будто их сбрызнули водой.

– Он был солдатом. Сделали то, что делают с солдатами, предающими свою страну.

– А что вы сделаете со м-м-мной?

Куп вздохнул.

– Святой отец. Вам повезло. Мне уже надоело убивать тех, кто этого заслуживает. Но, как я понимаю, у вас в церкви можно смыть все грехи?

– Да. Примирение.

– Мне же для этого не придется вставать на колени?

– Вы хотите, чтобы я выслушал вашу исповедь?

– Да. И пива заодно не плеснете?

Всюду фотоаппараты – 2018

– Эй! – окликнул с другого конца дома Уинстон.

Я услышал, как пищит микроволновка.

– Что-то нужно? – спросил я, садясь в кровати. (Я дремал.)

– Всюду фотоаппараты. В каждой комнате.

– И что?

Он подошел к двери в спальню и прислонился к косяку, жуя буррито с яйцом.

– Просто забавно. Я имею в виду – я занимаюсь выслеживанием, а у тебя всюду камеры. – Он дружески уселся на мою кровать. – Немаленькая коллекция.

Я пожал плечами.

– Почти ни одна не работает. Мне нравится, как они смотрятся.

– И когда ты увлекся фотоаппаратами?

– После несчастного случая. Я получил инвалидность. И всегда любил фотографию. Решил, почему бы не сделать бизнес на портретах.

Куп улыбнулся.

– Хорошая мысль.

– Что? – спросил я, заметив что-то в его глазах.

Он покачал головой.

– Ничего. Просто логично.

– И я поступил в ученики к профессионалу – к одному моему другу с собственной фотостудией в Детройте. Он снимал рекламу автомобилей. Но это полная противоположность того, что мне нравится в фотографировании людей.

– В каком смысле?

– Когда я открыл собственную маленькую студию и напечатал визитки, моими первыми клиентами стали семьи. Приходили приодетые для ежегодного группового снимка. Рождественские фотографии. Выпускные. Бар- и бат-мицвы. Приходили расфуфыренные в той своей версии, которой все восторгаются и называют красивой.